Александр Блок
 VelChel.ru 
Биография
Андрей Турков о Блоке
  Часть I
  Часть II
  Часть III
  Часть IV
  Часть V
  Часть VI
  Часть VII
  Часть VIII
  Часть IX
  Часть X
  Часть XI
  Часть XII
Часть XIII
  Часть XIV
  Часть XV
  Часть XVI
  Часть XVII
  Основные даты жизни и творчества Александра Блока
  Краткая библиография
Хронология
Семья
Галерея
Поэмы
Стихотворения 1898-1902
Стихотворения 1903-1907
Стихотворения 1908-1921
Стихотворения по алфавиту
Хронология поэзии
Автобиография
Проза
Критика
Переводы
Об авторе
Ссылки
 
Александр Александрович Блок

Андрей Турков о Блоке » Часть XIII

«Вот мы сидим, шесть человек, - писал ему Клнь; ев, - все читали Ваши стихи, двое хвалят - что красивы, трое говорят... что Вы комнатный поэт».

Шестому же, самому автору письма, от блоковских, стихов «жаждется чуда прекрасного, как свобода, и грозного, как страшный суд». И именно Блоку, вызвавшему у него эту жажду, посылает он свои стихи:

Горниста смолк рожок... Угрюмые солдаты
На нары твердые ложатся в тесный ряд.
Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,
Смолкает, хороня живой дышащий клад.
...Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,
Как перед бурей тишь зловещая реки
Гремучий динамит для подвига припасен,
Для мести без конца отточены штыки.
...Взовьется в небеса сигнальная ракета,
К восстанью позовет условный барабан...

При всех очевидных огрехах стихи эти и многие места клюевских писем были для Блока драгоценной вестью из таинственной «лесной дебри народа», пользуясь выражением Андрея Белого.

Поэт прислушивался к Клюеву не только тогда, когда тот признавался, что при чтении стихов Блока «душа становится вольной, как океан, как волны, как звезды, как пенный след крылатых кораблей».

Многое в «Земле в снегу» Клюев отрицал, как, «сладкий яд в золотой тонкой чеканке», а цикл «Вольные мысли» (1907) целиком характеризовал как «мысли барина-дачника, гуляющего, пьющего, стреляющего за девчонками «для разнообразия» и вообще «отдыхающего» на лоне природы».

Клюев не заметил в запале обличений, что «барин-дачник» почти молитвенно глядит на тех, кто занят трудом, пусть самым скромным:

Однажды брел по набережной я.
Рабочие возили с барок в тачках
Дрова, кирпич и уголь. И река
Была еще синей от белой пены.
В отстегнутые вороты рубах
Глядели загорелые тела,
И светлые глаза привольной Руси
Блестели строго с почерневших лиц.

Уже почти не лица, а лики святых видятся здесь поэту... Клюев этого не понял. А Блок серьезнейшим образом отнесся к его отзыву. «Другому бы я не поверил так, как ему», - писал он матери.

Это прислушиванье тем значительнее, что Блок далеко не все принимал в Клюеве и, судя по письмам последнего, упрекал его за «елейность». Ему, очевидно, претили претензии Клюева «обручить раба божия Александра (то есть Блока. - А. Т.) рабе божией России», но он находил в клюевских Филиппинах отклик своим собственным суровым требованиям к себе, к своим соратникам по символизму.

Клюев писал;

Вы - отгул глухой, гремучей
Обессилевшей волны,
Мы - предутренние тучи,
Зори росные весны.

И Блок в спорах об искусстве говорил накануне войны:

- Вот придет некто с голосом живым. Некто вроде Горького, - а может быть, он сам. Заговорит по-настоящему, но всю мочь легких своей богатырской груди, заговорит от лица народа, - и одним дыханием сметет всех вас, - как кучу бумажных корабликов, - все ваши мыслишки и слова, как ворох карточных домиков.

«Надо, чтобы жизнь менялась», - вспоминается более ранняя его запись в дневнике.

Конкретный облик этих перемен было трудно предугадать.

В первые дни войны Блок, по воспоминанию З. Гиппиус, сказал ей по телефону: «...Ведь война - это прежде всего весело!»

З. Гиппиус трактует эту фразу так же плоско и поверхностно, как Клюев - «Вольные мысли». Эта «веселость» - от надежд и предчувствий какого-то решительного переворота. «Казалось минуту, что она, - писал Блок о войне впоследствии, - очистит воздух; казалось нам, людям чрезмерно впечатлительным; на самом деле она оказалась достойным венцом той лжи, грязи и мерзости, в которых купалась наша родина».

Быть может, вначале война эта рисовалась Блоку какой-то аналогией Отечественной войны 1812 года, тем более что за несколько лет до ее начала подобные смутные предчувствия были высказаны ему Андреем Белым.

«Читаю «Войну и мир», - писал он Блоку Б июне 1911 года, - и мне» ясно: 1912, 1913, 1914 годы еще впереди. Мы живем в эпоху Аустерлица; и поступь грядущих вторжений... осознаем одинаково («Куликово пале»)».

В этих фантазиях, сочувственно воспринятых и Блоком, диковинно преломились и нарастание предвоенной ситуации, и воспоминания о 1812 годе с его национальным подъемом, и еще более давние, воспринятые сквозь цикл блоковских стихов «На поле Куликовом», и пророчества Вл. Соловьева (ибо одним из грядущих вторжений А. Белый тоже считает - монгольское), и даже чисто литературные планы восстановить единство символистского лагеря:

«...Нужно, чтобы уделы русские положили оружие: скрип повозок татарских уже слышен, а удельные князья еще ссорятся.

Да не будет Калки!»

«Да - да не будет Калки», - задумчиво повторяет Блок в ответном письме 26 июля 1911 года, вкладывая в эти слова, быть может, свой, более широкий смысл. В нем сталкиваются в трудном споре «священная ненависть к настоящему своей родины» и пугающий образ взаимных распрей и раздоров, оставляющих ее беззащитной перед лицом опасности.

Позже, в 1913 году, читая «Серафиту» Бальзака, он сделает из нее многозначительную выписку:

«Родина, подобно лицу матери, никогда не испугает ребенка».

Это так близко его собственным отчаянным признаньям:

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться...
Вольному сердцу на что твоя тьма?

Рыдающие, похожие одновременно и на проклятия и на любовную мольбу звуки; и как звон кандалов, перекликаются «царь» и «Сибирь», «Ермак» и «тюрьма».

...За море Черное, за море Белое
В черные ночи и в белые дни
Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни...

Почти пугает это мертвенное лицо, полное одновременно какой-то скрытой угрозы, предвестья трагедии, обличающее глубокое проникновение в «мать» чуждого начала «татарщины» - насилия, жестокости, бесправия. Но «разлучиться» с Русью невозможно. И если в первой строфе звучит отчаянный, хотя и бессильный, протест против ее настоящего, порыв к освобождению и даже интонация («разлучиться, раскаяться») как бы передает тщетные напряженные усилия разорвать «узы» сыновней привязанности, то в последней строфе господствует покорное сознание их нерушимости:

Тихое, долгое, красное зарево
Каждую ночь над становьем твоим...
Что же маячишь ты, сонное марево?
Вольным играешься духом моим?
Страница :    << 1 2 3 [4] 5 6 > >
Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Э   Я   #   

 
 
    Copyright © 2019 Великие Люди  -  Александр Блок